Пабло Хасель: «Я лучше выйду позже из тюрьмы, но не отдам им то, чего они добиваются»
Интервью с рэпером, который вступает в финальный этап своего пятилетнего тюремного заключения.
В прошлом месяце исполнилось пять лет с момента заключения под стражу рэпера Пабло Хаселя, осужденного за тексты своих песен и ряд сообщений в соцсетях, опубликованных несколько лет назад. Изначально срок составлял девять месяцев тюрьмы, однако наложение нескольких уголовных дел привело к тому, что в общей сложности ему остается отбыть еще один год и один месяц. Таким образом, это последний этап его заключения, и артист решил провести его, не прибегая к режиму третьей степени (полувольному режиму – прим. пер.).
«Я отказываюсь от покаяния и сотрудничества, которых они требуют для его получения»
— объясняет он.
Второй сборник его стихов, «Prova de vida» («Доказательство жизни»), выйдет в ближайшее время, около дня Святого Георгия, и также приурочен к окончанию шестилетнего тюремного срока.
Пабло остается тверд и сосредоточен на коллективной борьбе, несмотря на тяжесть, которую влечет за собой год за годом пребывание в строгих тюремных условиях. Условия несколько улучшились после перевода в тюрьму «Льедонос», однако он по-прежнему подчеркивает их суровость и критикует нарратив, представляющий тюрьму чуть ли не отелем. Это интервью пришлось проводить по почте, и все написанное Хаселем сохранено без изменений.
— Как Вы себя чувствуете? Как переживается тюрьма спустя пять лет?
— С силами продолжать сопротивление — это самое главное. Разумеется, меня беспокоит международный, общегосударственный и национальный контекст: империализм не перестает проявлять акты агрессии, и мы расплачиваемся за перевооружение, продолжается геноцид и пытки Палестины, условия жизни с каждым днем ухудшаются, репрессии не прекращаются, уничтожают тяжелобольных политических заключенных — как, например, Марию Хосе Баньос, — растет влияние фашизма, а решительное сопротивление всему этому пока еще слабо. Этот контекст подталкивает меня прилагать еще больше усилий в борьбе. С годами тюрьма давит сильнее, но в то же время «привыкаешь».
— Как прошел перевод из тюрьмы «Понент» в «Льедонос»?
— Эта тюрьма гораздо новее, и условия здесь лучше. Здесь нет таких чудовищных нашествий тараканов, клопов и крыс, как в Поненте. Даже профсоюзы надзирателей публично заявляли, что в тюрьме Поненте «античеловеческие условия». Там помещают по три человека в крошечные камеры, и нет даже обязательной кнопки вызова помощи в экстренных случаях. Тюрьма буквально разваливается на части, и, как мне сказала одна сотрудница Понента, обладающая определенным весом, «будь здесь порядочный судья, он немедленно закрыл бы эту тюрьму». Но еда здесь такая же дрянь, а при моем хроническом кишечном заболевании это особенно тяжело и имеет негативные последствия. Льедонос — тоже тюрьма, со всеми вытекающими, и ни одна тюрьма не похожа на приятный отель, каким их рисуют многие СМИ.
— Действуют ли те же ограничения, что и в Поненте, например, запрет на запись песен?
— Решение запретить мне музыкальную деятельность по записи песен, на которую имеют право остальные заключенные, исходит от Пенитенциарных учреждений, так что и здесь мне этого не разрешают. Даже песни без политического содержания. Это очередное наказание за то, что я не склонил головы.
— Вы по-прежнему отказываетесь от отпусков и от перевода на полувольный режим. Какой политический мотив за этим стоит?
— Я отказываюсь от покаяния и сотрудничества, которых они требуют для его получения. Ни один политический заключенный, не отрекающийся от борьбы, за которую был репрессирован, не получает пенитенциарных льгот. Без доказанного «одомашнивания» и явного обещания не возвращаться к прежнему — «награды» не будет.
История, как в случае с коллаборационистскими лидерами процесса о независимости Каталонии, показала, что капитуляция останавливает борьбу, и что, напротив, последовательная твердость подстегивает ее.
Я горжусь тем, что я революционер, и не собираюсь узаконивать репрессии, осуждая эту борьбу. Это было бы предательством общего дела и предательством самого себя, своей совести. Я лучше выйду из тюрьмы намного позже, но с высоко поднятой головой, не отдав им того, чего они добиваются. Какой мне был бы прок выйти раньше, если бы потом я не мог смотреть на себя в зеркало? Только они должны каяться в стольких репрессиях, в хищнической и преступной политике, разрушающей жизнь миллионов людей. Нас, политических заключенных, должна освободить солидарная борьба, полная амнистия. А не индивидуалистическая капитуляция, которая не является настоящим освобождением.
— Несмотря на широкий общественный резонанс и довольно бурную политическую реакцию на Ваше заключение, пять лет спустя так и не было ни помилования, ни реформы Уголовного кодекса в отношении преступлений, связанных с выражением мнения. Как Вы это оцениваете и какую политическую ответственность это подразумевает?
— Я думаю, если бы протесты продлились больше дней и были мощнее, удалось бы добиться отмены какой-то статьи о преступлениях, связанных с выражением мнения, моего освобождения и прекращения дел товарищей, проходящих по аналогичным обвинениям. Но не хватило большей организованности, а это ключ ко всему.
А также позже — не хватило непрерывности общественного давления. Это не значит, что все перестали выражать мне поддержку, просто этого было недостаточно. Слишком много отвратительного попустительства, в том числе в мире искусства и культуры, прогнившем от наемнического индивидуализма. Я никогда не просил помилования, но Каталонская академия музыки просила, и «Unidos Podemos» это обещали. Во втором случае это был маневр, чтобы остановить уличные протесты, которые очень нервировали режим, потому что они указывали не только на отсутствие свободы слова, но и на отсутствие многих других свобод и прав. Эти оппортунисты-лицедеи не только не освободили меня, увековечив репрессивные законы, которые обещали отменить, но и приняли новые, такие как «цифровой закон намордника» или закон о национальной безопасности, и многократно увеличили репрессивный бюджет.
При поддержке «костыля» своих партнеров, которые после почти десятилетия поддержки тех, кто голосует за фашистские законы, теперь выступают со страхом перед фашизмом, чтобы набрать голоса. Лжепрогрессисты также подавляют антифашистов, одновременно даруя безнаказанность фашизму, даже самому жестокому.
— Скоро выйдет Ваш новый сборник стихов, Prova de vida («Доказательство жизни»). Что Вы хотели им выразить? Раскрывает ли ваша работа идею политического забвения?
— Во время этого долгого похищения (тюремного заключения – прим. пер.) необходимо предоставлять доказательства жизни. Как и многих других репрессированных, меня пытались уничтожить и подавить разными способами. Это способ напомнить, что у них не вышло.
Мне подорвали здоровье, но сознание укрепилось. Политически пронизанная поэзия, как часть борьбы, — это явное доказательство жизни. И да, это также инструмент, чтобы противостоять попыткам сделать невидимыми революционеров, таких как я. Как со стороны самого оголтелого фашизма, так и со стороны «прирученных левых» и коллаборационистского процессизма. В книге много стихов о тюрьме и сопротивлении, но также и на другие темы.
— Переход на каталанский язык — это уже второй сборник стихов на нем— тоже решение, связанное с определенной политической позицией?
— Да. Во введении к моему первому сборнику стихов на каталанском, Erosionant murs («Разрушая стены»), я критикую себя и объясняю, что мне следовало бы больше творить на каталанском. Не только для защиты языка нашей земли, который часто подвергается такому же нападению, как и остальные национальные права и свободы, но и потому что каталанский сформировал и формирует часть моего жизненного опыта, в котором я его широко использовал.
Кастильский — мой родной язык, и большинство музыки, которую я слушал, или большинство того, что я читал, было на этом языке, поэтому он дается мне легче. Но каталанский тоже вдохновляет меня именно по этой причине, и неуверенность мешала мне использовать его чаще в искусстве. Пока я не сказал себе, что уже пора сделать этот шаг.
— Чем Вам помогает писательство в тюрьме?
— Это огромная разрядка и отвлечение. Кроме того, это способ заставить ум работать, ведь здесь он легко может покрыться плесенью. В то же время, это вклад вовне — распространение идей, пробуждение сознания и призыв к столь необходимым действиям.
— Как Вы настраиваетесь на этот последний год в тюрьме? Как представляете себе возвращение?
— Используя время с пользой, как я уже говорил. Что касается возвращения, как и любой заключенный, проведший много лет взаперти, я немного обеспокоен адаптацией, но мне очень хочется быть с теми, кого люблю, заниматься многими вещами, которые здесь невозможны, и продолжать вносить свой вклад на другом фронте.
(Перевод редакции АИСТ. Источник)
